Молодежь я не виню, молодежь, та известно: жить хочется, некогда оглядываться назад, да нынче и старухи-то какие-то не те стали. Посмотри, когда они в Русихе за пензией идут, одна другой толще да здоровей. От детей ихних, которые в войну голову сложили, уж и косточек не осталось, а у них на уме, как бы подольше пожить да чтобы войны не было. А уж насчет того, что ихние поля да луга лесом зарастают, и не охнут. Сыты. Пензия капает каждый день.

Я тут как-то бабу Мару спрашиваю: не больно, говорю, глазам-то? Не колет? Ране, говорю, на ноля из окошка смотрела, а теперь на кусты. Хохочет: "То и хорошо, девка, дроза ближе". Подумай-ко, что на уме у старого человека? Урваиха, чистая урваиха! У меня Максим такой же: все смешки да хаханькн-хоть потоп кругом.

Евгения помолчала, затем тяжело вздохнула:

- Нет, я какой-то выродок но нонешним временам.

У меня все заботы да печаль. Мне все на нервы. А уж изза своей-то свекровушки я понадрывала сердце. Что ты!

Робила-робила, да ты и виновата. Вот какое время у нас было. "Да я-то, говорит мама, ничего, я-то бы стерпела.

Да каково, говорит, людей под монастырь подвести".

- Каких людей?

Евгения быстро обернулась ко мне. В ее черных немигающих глазах опять появился накал.

- Пять хозяйств распотрошили. Что ты, у них еще в гражданскую войну по амбару хлеба выгребли, а к колхозам-то они уж и вовсе разъехались. Ну и урваи еще.

Все одно к одному. Кабы тихо-мирно, может, и не тронули бы - кто не знает, с чего пошли? А то ведь их в колхоз записывать приехали, а они: не желам. У нас и так колхоз. Вот власти-то и психанули, невзлюбили их. Ну, правда, четырех-то мужиков вернули, и мой свекор, мамин муж Мирон Ониковнч, вернулся, хоть и больным, а сам-то Оника Иванович так и остался там.

Беда, беда, что тогда было! Кой год мама тут рассказывала, я не рада была, что и слушать стала. Заревелась.

Евгения шумно шириула носом, вытерла платком глаза.