На Милеитьевне не было сухой нитки, она посинела и сморщилась от холода, как старый гриб, и Евгения первым делом стала снимать с нее мокрый платок и мокрую пальтуху, потом достала с печи нагретые валенки, натянула на них красные покрышки.

- Ну-ко, сапоги-то сырые стянем скорее да в баню пойдем.

- А вот в баню-то тебе, тета, как раз и нельзя, - веско сказал Прохор. Он сидел у малой печки и покуривал в душничок.

- Сиди! - прикрикнула на него Евгения. - Они шары нальют, не знай, чего начнут молоть.

- А чего не знай-то? По медицине.

- По медицине! Это в баню-то нельзя по медицине?

- Ну! У ей, может, воспаление легких. Тогда как?

Евгения заколебалась. Она посмотрела в растерянности на Милентьевну-та, тяжело дыша, с закрытыми глазами сидела на прилавке у печи, - посмотрела на меняя еще меньше ее понимал в медицине-н в конце концов решила не рисковать.

Короче, Милентьевну вместо бани водворили на печь.

Баба Мара, которая все время, пока шел обмен мнениями насчет бани между Евгенией и Прохором, с усмешкой качала своей крупной головой в красном сатиновом повойнике, тут сказала:

- Ну, рассказывай, где была, чего видела.

- А чего надо, то и видела, - тихо ответила с печи Милентьевна.

- А ты нам скажи чего, - ухмыльнулась баба Мара. - Поди, опять на Богатке была да клады искала?

- Ладно, давай, - миролюбиво заметила Евгения, - чего ни искала, не паше дело. Вишь ведь, едва прибрела, едва дышит.

Баба Мара басовито захохотала, и я с удивлением увидел, что у нее целехоиьки все зубы, да такие крепкие, крупные.

- Проха, ты сказывал, пожни колхозникам давать стали, те, которые кустом затянуло, а про расчистки наши ничего не сказывали?

Начался длинный и пустой разговор о расчистках, о целине.

Прохор потребовал от меня, как человека, по его словам, жцьушего в одном городе с главным начальством нашей жизни, ясного ответа: почему в южных краях заново распахивают целину, а у нас, наоборот, взят курс на ольху да осину? (Он так и выразился.)