- Бог, бог отвел смерть от мамы. Далеко ли от огорода до бани? А мама как |раз к бане подошла, когда он ружье-то на нес навел, да, видно, рука-то после пьянки взыграла, а то бы пановал. Дробь и теперь в дверке у бани сидит. Не видал? - обратилась ко мне Евгения. - Посмотри, посмотри. Меня муженек сюда первый раз привез, куда, думаешь, перво-наперво повел? Терема свои показывать? Золотой казной хвастаться? пет, к бане черной. "Это, говорит, мой отец мать учил..." Вот какой лешак! Все, все у них тут такие. По каждому кутузка плачет...

Я видел: старая Милентьевна давно уже тяготится этим разговором, ей неприятна наша бесцеремонная назойливость. А с другой стороны-как остановить себя, когда ты уже целиком захвачен этой необычной историей? И я спросил:

- Да из-за чего же весь этот сыр-бор загорелся?

- Пальба-та эта? - Евгения любила все называть своими именами. - Да из-за Ваньки-лысого. Вишь он, лешак, прости господи, неладно бы так своего свекра называть, хватился утром-то... Где вы, мама, спали? На повети? Туда-сюда рукой - нету. На улицу вылетел. А тут и она, молодая жена. Из заречья идет. Вот он и взбеленился. А, думает, так-перетак, к Вапьке-лысому ездила?

На свиданье?

Милентьевна, к этому времени, должно быть, опять овладев собой, спросила не без издевки:

- А ты и про то знаешь, что твой свекор думал?

- Да почто не знать-то. Людн соврать не дадут. Иванлысой, бывало, напьется: "Ребята, я смолоду в двух деревнях прописан: телом дома, а душой в Пижме". До самой смерти говорил. Красивой мужик был.

Ох, да чего рассусоливать. Женихов косяк у мамы был.

За красоту и брали. Вишь ведь, она и теперь у нас хоть взамуж выдавай, польстила свекрови Евгения и, кажется, впервые за все время, что рассказывала, улыбнулась.