— В поход идем. До презентов ли? Не обессудьте, ваше благородие.

Полковник с неудовольствием отступил.

Погрузка была окончена, байдары с провиантом ушли. Мужики сняли шапки.

Голиков обнял Григория Ивановича, перекрестил. Шелихов отошел к ватаге. Туда же, к изумлению людей, направилась Наталья Алексеевна. Все ахнули:

— Куда ты, баба?

— А у нас так: куда иголка, туда и нитка?

— Ох, виданное ли дело? — запричитал кто-то в толпе. — Беде бы не случиться!

Ватага стояла у самой волны. Ветер трепал бороды, над головами чайки кричали. Мужики поклонились и пошли садиться в байдары.

Григорий Иванович оборотился к солдату, стоявшему у причала с ружьем.

— Вот кому презент мы приготовили.

Он вытащил красную тряпицу, развернул, — на ладони у него сверкнула трубочка.

— Тебе, служивый, — сказал Шелихов. — Память о нас.

Это был старый обычай мореходов: последнему, кто провожает на берегу, подарить вещицу на счастье.

— Бери, бери, служивый, — настаивал Шелихов.

Служивый от неожиданности заморгал и осторожно, в обе ладони, принял трубочку.

Весла ударили, и байдары отвалили. Толпа на берегу качнулась, бабы платками замахали.

Поднявшись на борт «Трех святителей», Григорий Иванович сказал капитану Измайлову:

— Герасим Алексеевич, якоря поднимать, паруса ставить! С богом!

Вся команда с палубы смотрела на берег. Домишки разбегались вдоль бухты Охотской, выше домов сопки в багульнике — багульник щедро горел сиреневым огнем.

В тот день, когда флотилия Шелихова вышла в море, в Иркутск из Петербурга приехал чиновник Рябов. Фамилия говорила о происхождении низком. Но когда карета Федора Федоровича Рябова подкатила к дворцу иркутского и колыванского генерал-губернатора, на широком подъезде выросла фигура самого Ивана Варфоломеевича Якоби.

На его сухом желтом лице цвела улыбка. Чести такой — быть встреченным на подъезде генерал-губернатором — удостаивались немногие. И только по этому, не зная ни чинов, ни должности Федора Федоровича, можно было без ошибки сказать: этот — сильный.