Подо мной сырая трава. Спина прижимается к дереву с грубой, твердой как камень корой. Сверху доносится запах созревающих груш. Горизонт раскалывается голубой вспышкой, за ней приходит гром. Я считаю секунды между вспышкой и громом, и легкие заполняет электрический воздух. Вдыхаю аромат распускающихся цветков и запах влажной лужайки. Я не вижу тебя, но твоя нога лежит поверх моей, лодыжка на лодыжке. Чувствую, как медленно поднимается и опадает твое тело, ощущаю близкое дыхание.

Поднимаю стакан. На губах остается вкус сахара, лимонной цедры, металлический привкус водопроводной воды и кубиков льда. Опускаю палец, цепляю покачивающую на поверхности мошку.

Теплый дождь бьет по белым бархатистым лепесткам цветков, и они падают на землю. Каждая капля разбивается о мою кожу, как будто доходит до меня через тебя. Раскалывающие небо вспышки и грохот грома уже не разделены секундами паузы; дождь и белые лепестки сливаются в один омывающий меня ливень. Волоски на руках распрямляются, стакан взрывается в руке, и вселенная становится белой. Я слеп.

Я смотрю на солнце. Отвожу глаза.

Толпа людей в черном окружает опускающийся в землю гроб. На мне темные очки, но я все равно щурюсь от дневного света. Пить хочется так, что я смог бы, наверно, выпить весь скопившийся в небе дождь. Могилу покрывают цветы ипомеи. Их лепестки обмакнули в темнеющее небо, белые шелковистые кончики выкрасили синим вечером. На ощупь они напоминают бархатные ленточки — будто трогаешь уши некоего маленького грызуна.

На ладони у меня три сырые таблетки. Джипси. Я сделал их из собранных в саду цветков ипомеи. Дневной свет меркнет, оставляя после себя спрессованную жару и оркестрованную для сверчков симфонию подкрадывающейся темноты. Первый светлячок — сигнал глотать джипси.

В животе водоворот. Лицо вспыхивает в предчувствии подкатывающей волны. Сейчас меня вырвет прямо здесь, на крыльце. Но тошнота вдруг проходит, и я остаюсь один на один с безоблачной, безлунной ночью, полной звезд и светлячков.