Письменный стол весь в порезах и ожогах. Работа тех отчаявшихся и предприимчивых, у кого нашлась бритва, ложка, стеклянная трубочка и газовая зажигалка. В ящике они оставили резиновую ленту, две чертежные кнопки, шариковую ручку с высохшим стержнем и без колпачка, несколько скрепок и тупое лезвие. Убираю банку, и особь мчится к стене, но я поддеваю ее червонной дамой и переворачиваю на спину. Состояние не самое лучшее, однако руки не трясутся, и я уже с первой попытки пронзаю пленника выпрямленной скрепкой.

Его усики-антенны гудят от напряжения. Эти черные волосики длиннее туловища. Они дрожат, взывая о помощи или пытаясь сбросить в улей полученную информацию. Я срезаю их бритвенным лезвием у самого основания, обрывая связь с базой.

Где-то в городе монитор детектива переключается на большой взрыв глазами жучка и хаотичное шипение помех.

Пошел ты, Энслингер!

Голову трогать не следует, пока не выясню, что именно он увидел и услышал, хотя микропроцессор, возможно, уже поврежден. Я отрываю крылышки. Шпион отчаянно вертится. Трудно представить, какими словами может поносить меня электрическое насекомое в предсмертные мгновения, какие проклятия сыплются из его мерзкой пасти. Отделяю лапку за лапкой, крыло за крылом. Вскрываю панцирь, чтобы добраться до основных компонентов, рассекаю голову, разрезаю на четыре части туловище, но не нахожу ничего, что оправдывало бы такие усилия. Ничто не коротит, ничто не искрит, ничто не дымит. Нет ни резисторов, ни транзисторов. Нет кристаллов, диодов, микрочипов — только влажные внутренности. Тот, кто его изготовил, дело знает хорошо, а раз так, то он вполне мог изготовить и других.

Люди с зонтиками ловят автобусы и разговаривают по платному телефону. Они сворачивают в трубочку газету и носят спрятанное в ухе радио. Энслингер следит за мной. Энслингер хочет снова упрятать меня за решетку.