Сделав первый шаг, сразу провалился в снег. Над головой свистели пули. Согнулся, сжался, упал. Повернувшись, увидел, что он недалеко от бруствера. Назад — три прыжка. И тут ужаснулся: побегу — ударит в спину.

Кто-то свалился рядом, пробил борозду. И он пополз сам, продираясь, захватывая руками, как пловец. Стало жарко, лицо горело.

Выглядывая над плотным, нетронутым настом, он увидел снарядную воронку. Вспомнил: «Дважды в одну воронку снаряды не падают». В жизни ничего так не хотел, как добраться до нее.

Заработал руками, ногами. Справа лежал убитый немец. Скрючившийся, окаменевший, он серел под белой крупкой. Равнодушно скользнул взглядом по трупу, отметил, что рядом с ним валяется лопатка: окапывался или ставил мины.

В воронку целиком не втиснулся — снаружи оставались ноги. Хорошо бы подкопать, да с горечью обнаружил, что забыл свою малую саперную под бруствером. «А если взять у немца?»

Раздумывал секунды и как-то ясно, четко. Оттолкнувшись, пополз. Добрался и, ухватив за короткий черенок, вернулся с лопаткой в свое укрытие. И принялся энергично расширять и углублять его.

Много месяцев спустя, вспоминая первую атаку, Леопольд скажет:

— Когда превратил воронку в окоп, стал солдатом, Сам придумал и сделал. И даже смешной щит выставил — немецкую лопатку. Впрочем, почему смешной, об нее чиркнула пуля…

Атака возобновилась. С нашей стороны грянули пушки, минометы. Особенно запомнились ему минометные разрывы. Возможно, потому, что позже миномет стал его оружием, а может, потому, что они поднялись невысокой, но плотной стеной и прикрыли собой его и всю атакующую роту. Снег и земля, смешавшись, сделались густой завесой и позволили стрелкам оторваться от своих скороспелых снежных окопчиков.

— Вперед, вперед!

Некрасов вскочил. На ходу очистил от снега автомат и выпалил из него первую за всю атаку очередь. Не очень-то сообразную. Она пришлась куда-то в черную кучу обгоревших деревьев.