Лыжный батальон влился в стрелковый полк и, совершая марш за маршем, передислоцировался в район Рузы. Занимали оборону, рыли окопы в окаменевшей от свирепых морозов земле, строили землянки, но поступил приказ — и после новых переходов все началось сызнова. Руки загрубели, окостенели мозоли, шелушилось обмороженное лицо. Не грели ни шинель, ни ватник. Пальцы, привыкшие к лопате, с трудом ухватывали карандаш, когда писал письма маме, брату Левушке, по знакомым московским адресам — разыскивал разбросанных друзей.

В феврале морозы немного отпустили, загуляли ветры, завихрились метели. В ту пору он и принял участие в первой в своей жизни пехотной атаке.

Позиции заняли ночью. То и дело взвивались немецкие ракеты, освещая холмистую белую равнину дрожащим светом. Ранним серым утром в тумане проступил отлогий холм и деревенька — разбросанные избушки в снежных шапках, обожженные ветлы, еле видимая дорога. На скате едва темнели фашистские траншеи. Бежать в атаку придется вверх, на высоту. Снег по пояс. От одной мысли об этом сжималось сердце.

Ударили немецкие минометы. Запели осколки. Один прожег снег и упал рядом, у самой щеки. Зазубренный, рваный. Подался бы на десяток сантиметров — и нет красноармейца Некрасова.

На огонь не отвечали. Переждали, пока прекратится обстрел. К снежному брустверу прилежались, в затишье появилась странная сонливость, зевота. Так бы и остаться здесь, не двигаясь…

— Приготовиться к атаке!

ППШ грелся под животом. Леопольд обмахнул трехпалой перчаткой затвор, ствол, выдвинул автомат к плечу.

— Пошли! За Родину!..

Ноги не повиновались. Он боком перевалился через бруствер и вылез на ветер. По сторонам смутно маячили темные фигуры бойцов. Бегут или стоят?

— Коммунисты, комсомольцы — вперед!