- Война для меня никогда не закончится, - ответил Тарасов.

Немец опять удивился, но сказать ничего не успел, потому что подполковник Тарасов резко побледнел и, закрыв глаза, повалился на левый бок. Обер-лейтенант вскочил и заорал на немецком:

- Der Artz! Schnell! Schnell!!

Но Тарасов пришёл в себя и диким усилием воли заставил себя выпрямиться.

- Не ори! - почти шёпотом сказал подполковник.

Фон Вальдерзее его не услышал. В избу ввалился караул. Обер-лейтенант что-то рявкнул им. Что - Тарасов не понял. Звуки перемешивались в затуманенном сознании. Немец то двоился, то троился в глазах. Подполковник старался держаться прямо. Ему казалось - что это удается. Он не замечал, как качается на грубо сколоченной табуретке. Из стороны в сторону. Он старался держаться. И Тарасов держался. Хотя со стороны, кому-то показалось бы смешным - пьяный мужик сидит и качается из стороны в сторону…

Укол в предплечье. Чуть полегчало. Отрывистая немецкая речь за спиной. Тарасов улавливал только отдельные слова:

- …Дистрофия… …Голод… …Умереть… …Еда…

Он пришёл в себя, прямо перед носом образовалась из ниоткуда кружка, пахнущая мясом. Он жадно, не сдерживаясь, схватил ее. Выпил залпом. Через секунду вырвало. После месяца войны и голода организм не принимал еду. Отучился. Перед глазами появился стакан. С красной жидкостью. Вяло он выпил ее. Горячим прокатило по пищеводу. Тарасов вскинул голову.

Вино придало сил. Сознание прояснилось.

- Эншульзиген зи битте, - вытер он рот.

Обер-лейтенант удивился. Пока в первый раз:

- Вы знаете немецкий язык?

- У меня жена немка. Была.

Обер-лейтенант приподнял бровь.

- Ja?

- Я, натюрлих.

- Вам удобнее говорить на русском?

***

…По средам они разговаривали с Наденькой на английском. По пятницам - на немецком. Четверг и суббота были заняты греческим и латынью. Вторник - французский день. Она не закончила Смольный. Не успела. Старше его на четыре года - революцию встретила сначала восторженно. Потом настороженно. Потом со страхом…