…Станция орала гудками паровозов. Колчаковцы отступали по всему фронту. Красные давили, давили, давили. Везде. Каппелевцев перебрасывали из Перми на другой участок разваливающегося фронта. Усталые, измождённые, почти без патронов. Они сидели в столыпинских вагонах и безучастно смотрели на беснующуюся толпу, пытавшуюся прорваться через оцепление. Пятнадцатилетний Колька смотрел поверх голов, сжимая в руках заиндевелую винтовку без патронов. Внезапно он зацепился за удивительно-зелёный взгляд. Она стояла, прижавшись спиной к выщербленной стене вокзального здания. Невысокая, худенькая, рыженькая - даже платка на ней не было - она смотрела перед собой и вглубь себя.

Зацепился, оказывается, не он один.

На платформу спрыгнул поручик Товстоногов. Растолкав толпу, он пробрался к барышне, молча схватил ее за руку и потащил к вагону. Та не сопротивлялась. Как кукла. Поручик врезал кому-то по морде, ткнул в бок какую-то визжащую бабу, но вытащил буксиром зелёноглазку к вагону.

- Прими!

Коля неловко схватил зелёноглазку за ледяные руки.

- Под руки хватай! - сердито рявкнул поручик.

Солдаты вспохватились, ровно выдернулись из дремотного равнодушия, и помогли Коле втащить девчонку в вагон.

Толпа, увидев такое дело, взревела, колыхнулась и порвала тонкую цепочку охранения. Но поезд уже тронулся. Девушку уложили на кучу гнилой соломы, укрыли запасной - дырявой и окровавленной - шинелью.

- Поручик Товстоногов, честь имею! - коротко бросил барышне командир роты. Впрочем, что в той роте-то было? Тридцать штыков…

Она не ответила. Просто смежила веки и уснула. Коля поднял ворот шинели, уткнулся в мёрзлый драп холодным носом и уставился на проплывающие бараки пригорода.