Но мое внимание было приковано не столько к ним, сколько к Миле, к той стремительности, с какой он скинул с себя напускное спокойствие и превратился во что-то новое и незнакомое. Совершенно отдельно от него я слышал и видел его крик и удар. Они существовали как бы сами по себе, как первые приметы неведомого мне огромного, страшного, волнующего мира, где жизнь каждого висит на волоске, где надо бить и принимать удары, где ненавидят и ликуют, гибнут и торжествуют победу, мира, в котором мне мерещились невиданные опасности и несказанно прекрасные мгновения счастья.

Миле и Палика припустили за беглецами, я – за ними. Троим мальчишкам удалось забежать в ворота своих или чужих домов, откуда нам вслед тут же раздались крики и проклятия еврейских женщин. Четвертый, самый крупный, несся как слепой с одной улицы на другую, пока не исчез за какой-то белой стеной. Когда я прибежал туда, Миле и Палика, как гончие, рыскали по сырому двору, пытаясь отыскать беглеца.

Это был заброшенный, полуразрушенный мейтеб. Мы прошли по коридору, несколько трухлявых ступенек вели во внутренний четырехугольный дворик, со всех сторон окруженный высокими стенами. Кроме дверей, в которые мы вошли, лишь на противоположной стене была калитка, явно запертая или даже заколоченная давным-давно. Один угол занимал кусок обвалившейся кровли из позеленевших досок, верхним концом упиравшихся в стену, а нижним – в кусок стропила. В свободном пространстве между бревном и землей в пядь высотой я вдруг увидел два ботинка, судорожно прижатых один к другому. В упоении погоней я рукой поманил Миле и гордо ткнул пальцем в свое открытие. Не посмотрев на меня, он впился взглядом в злосчастные ботинки и шепнул, чтобы я оставался на месте и не дал жиденку улизнуть в двери. Вместе с Паликой Миле спустился с последней ступеньки во двор. Палика по повелению Миле пошел к забитой калитке и там стал, расставив широко ноги и подняв свою палицу. Я сразу принял такую же позу.