Прошло восемь или десять лтъ и вотъ однажды жители Салера увидли, какъ по дорог изъ Валенсіи шелъ опираясь на палку и съ ранцемъ за плечами, солдатъ, гренадеръ, худой и желтый, какъ лимонъ, въ черныхъ гетрахъ до самыхъ колнъ, въ блой куртк съ красными отворотами, въ шляп вида митры на волосахъ, заплетенныхъ въ косу. Несмотря на большіе усы, его узнали. Это былъ пастухъ, вернувшійся домой, чтобы снова взглянуть на родныя мста. Онъ отправился въ лсъ на берегу озера и достигъ болотистой равнины, гд раньше пасъ свое стадо. Кругомъ никого. Стрекозы порхали надъ высокимъ камышемъ съ легкимъ стрекотаніемъ, а въ скрытыхъ кустарникомъ болотахъ плескались жабы, обезпокоенные приближеніемъ солдата.

– Санча! Санча!- тихо позвалъ бывшій пастухъ.

Кругомъ ни звука. Лишь издали доносилась сонная псенка невидимаго рыбака, ловившаго рыбу въ центр озера.

– Санча! Санча!- снова крикнулъ солдатъ изв всхъ силъ.

Повторивъ еще нсколько разъ овой призывъ, онъ вдругъ увидлъ, какъ задвигалась высокая трава, и услышалъ шорохъ раздвигаемаго тростника, словно полэетъ тяжелое тло. Среди камыша заеверкали два глаза на одномъ уровн съ его глазами и къ нему приближалась плоская голова, шипя острымъ, какъ шпилька, языкомъ, тауъ что кровь въ немъ застыла и жизнь, казалось, остановится. То была Санча, но огромная, великолпная, достигавшая человческаго роста, волочившая среди кустарника свой хвостъ, конца котораго не было видно, съ разноцвтной шкурой, толстая, какъ стволъ сосны.

– Санча!…- вскрикнулъ солдатъ, со страхомъ отступая назадъ.- Какъ ты выросла! Какая ты большая!

Онъ хотлъ уже бжать. Когда прошло удивленіе, казалось, и старая подруга узнала его и обвилась вокругъ его плечъ, сжимая его кольцомъ своей морщинистой кожи, дрожавшей отъ нервнаго трепета. Солдатъ пробовалъ бороться.