- Ой, Бенджи! Да как у тебя язык поворачивается?! Я всегда говорю и могу повторить хоть Папе римскому, что ты самый лучший сын на свете. Так оно и есть! Насколько я знаю! - И с болью в голосе добавила: - А что я знаю о твоих делах? Только то, что ты сам рассказываешь. - Она помолчала. - Ты живешь как хочешь. - Она помолчала подольше. - На свой страх и риск.

Теперь надолго замолчали оба.

- Пожалуй, пойду погуляю с собакой, - сказал наконец Бенджи.

Но он дошел лишь до ближайшего бара, где задумчиво пропустил пару рюмок. Выпить ему было просто необходимо. Ей - тоже, и она выпила. Глоточек бренди по вечерам, а то и два, если ее бедное сердце слабело или слишком колотилось, давно стал для нее привычным, но она никогда не говорила об этом Бенджи - не хотела тревожить бедного мальчика. Выпив, она почувствовала себя лучше и даже смогла снова надеть очки и заглянуть в "Спортивную хронику" - узнать, кто завтра участвует в скачках в Леопардстауне, ведь, как и всякая уроженка графства Килдэр, она никогда не теряла интереса к лошадкам.

Около трех месяцев вся их жизнь протекала под знаком Моники. За это время мать ни разу не упрекнула Бенджи. Каждое утро, провожая его на работу, она грустно улыбалась. Каждый вечер, встречая Бенджи с работы, она нежно и торжественно целовала его, потом вставала на колени и, несмотря на все протесты сына, снимала с его ног калоши. Никогда еще за ним так не ухаживали. Она даже стала подогревать по утрам его брюки и только тогда позволяла их надеть. Только ходить в кино она отказалась. Говорила, что нет настроения. Вместо этого усаживалась против сына и принималась молиться, перебирая четки. Если Бенджи говорил что-нибудь забавное, мать тяжело вздыхала. Он уже не мог сосредоточиться на "Спортивной хронике".

За три месяца такой жизни оба совершенно издергались, и, отправляясь на лето в Биарриц, Бенджи окончательно выдал себя, заверив ее не меньше трех раз, что едет один. Тогда-то она и решилась обратиться за помощью к управляющему банком.