Поглядев на детей, молча сидевших рядом, его новая жена сказала — будем надеяться.

И они ужились. Соединенные без спроса, как беспомощные мелкие территории при заключении всеобъемлющего мира, стали дружить. Они скучали по прошлому; обида и обездоленность сблизили их. Они говорили про тех двоих, кого посещали по воскресеньям, — про побежденных и перемещенных, изгнанных из центра событий на периферию.

Переоборудовав чердак, наверху сделали одну комнату с невысоким потолком, окнами от самого низа и новым паркетным полом, простирающимся чуть не до края земли. Стены покрасили в бледно-лимонный цвет, и, где на светлый ясень паркета падали солнечные полосы, он казался почти белым. Мебели не было. С длинного наклонного потолка свисали две голые лампочки. Так выглядела ничейная земля, на которой Джерард и Ребекка разыгрывали браки и разводы. Это была их тайная забава — слова гасли на губах, когда кто-то входил, вежливость прикрывала обман.

Ребекка вспоминала, как ее мать расплакалась за ланчем — внезапно, кладя ложкой горошек на Ребеккину тарелку, опрокинулась в некрасивое отчаяние. «Что с ней такое?» — спросила Ребекка, провожая взглядом убегающую от стола мать. Отец вместо ответа вышел из столовой следом, и чуть погодя послышались звуки ссоры. «Ты мне ненависть к себе внушил! — кричала мать раз за разом, да так пронзительно, что Ребекка подумала: соседи услышат. — Как тебе удалось внушить мне такую ненависть?»

Джерард вошел в комнату и увидел, что мать держится за щеку. Отец стоял у окна и смотрел наружу. Сзади одна его рука стиснула другую, как будто не пуская. Джерард испугался и вышел, его краткое присутствие сошло незамеченным.

«Подумай о ребенке, — упрашивала Ребеккина мать в другой раз, в другом настроении. — Останься ради нее хотя бы».

«Похотливая сука!» — Слова яростного обвинения отец Джерарда пробормотал с запинкой, не своим голосом, дрожащие губы кривила гримаса, с которой он не мог справиться.