Эти и подобные сцены, казавшиеся концом всего, что имело значение, позднее разглядывались из бесстрастия и безопасности новой дружбы. Сожаление было изгнано, раны залечены; спасительным оказалось грубое средство. Знания, почерпнутые из телефильмов, позволили выстроить в пустоте чердачного пространства мир греха и романа.

— Подумай о ребенке! — обезьянничала Ребекка, а Джерард кривил губы, как отец, когда назвал мать похотливой сукой. Это было смешно, потому что беспутная пара выглядела теперь добропорядочной до невозможности.

— Как так вышло — сам не пойму. — Голос Джерарда в роли виноватого мужа звучал малоубедительно, но требования не были особенно строгими. — Каким же идиотом я тогда был, что женился на ней!

— Бедняжка. Ее вины здесь никакой.

— Это-то и делает мою вину такой ужасной.

Фраза была взята из старого черно-белого фильма и использовалась многократно, потому что им нравилось, как она звучит.

Когда на передний план выходил роман, они обменивались репликами шепотом, а если не знали, что сказать, издавали бессмысленные лепечущие звуки. Пробовали на чердачном полу разные танцевальные движения, делая вид, что пришли в зал, который они называли «Рубиновая гостиная», или в ночной клуб «Огни в ночи» — такую неоновую рекламу они где-то видели. Бар они называли «Сливки общества», потому что Ребекка сказала, что это подходит для бара, хотя на самом деле это был молочный магазин. Отель они называли «Гран-палас».

— Какой-нибудь пошленький отельчик? — презрительно поинтересовался отец Джерарда. — Типа «плати и ложись» для пошленьких связей на одну ночь?

— Не угадал, — был ответ. — Отель был довольно-таки шикарный.

Внизу они смотрели телесериал, где обиженные устраивали скандалы, похожие на те, что Джерард и Ребекка видели в жизни. Обидчики встречались на автостоянках или рано утром на пустырях.

— Ну дает! — воскликнула Ребекка, мягко изумленная тем, что происходило на экране. — Вынул язык у нее изо рта. Точно.