Мать Джерарда, подвергнутая такому же допросу, призналась, что запретные свидания случались в разных местах — несколько раз, например, у любовника в кабинете. После работы, в перерыв на ланч или на чай. Потом был отель, наконец — наемная комната. «Какая мерзость!» — закричала мать Ребекки. Тут ее одолели рыдания, и Ребекка выскользнула вон. А вот Джерард остался. Потом он рассказал ей, какой последовал необычайный разговор, какое важное значение было придано съему специальной комнаты, какая великая возникла обида.

— Эту гнусную дыру я уже видеть не могу.

Ребекке хорошо удавалось этакое легкое капризное подвывание — интонация избалованного обиженного ребенка, которую она давно еще пару раз опробовала на практике, нарываясь на резкий родительский окрик.

— Лапуля, ну чем она так уж плоха?

— Да всем — жуткая комната. Во-первых, грязная. Постельное белье все в пятнах, я в жизни такого не видела. Да и саму Эдвину надо бы постирать. Посмотри на шею. Грязнуля и неряха.

— Да ничего в ней такого особенного.

— В прихожей вечно мясной запах. Она ни разу в жизни окнá не открыла.

— Лапуля…

— Я хочу жить в отдельном доме. Хочу, чтобы мы развелись и поженились.

— Я знаю. Знаю. Но дети же. И эта ужасная вина, которая меня томит.

— Тебя вина, а меня тошнота. Всякий раз, когда вхожу в эту дверь. Взгляну на эти грязные обои — и подступает.

— Можно сделать ремонт.

— Пойдем в «Сливки общества», возьмем по коктейлю. А сюда больше ни ногой.

— Но послушай, радость моя…

— Наша любовь уже не такая, как раньше. Помнишь, как мы танцевали в «Рубиновой гостиной»? Мы уже год как не были в «Огнях в ночи». И в «Гран-паласе» тоже…

— Ты же хотела гнездышко.

— По-моему, ты меня больше не любишь.

— Еще как люблю.

— Тогда объясни Эдвине, куда она может засунуть эту поганую старую комнатенку, и давай заживем в своем доме.