Быстроглазая соседка быстро поняла, что Настя легко подчиняется. А Настя с радостью приняла подружкину тиранию, сулившую покровительство и защиту. Настя была благодарна за любое внимание, избавлявшее от одиночества и страха перед всем, что составляло ее жизнь.

Время шло, и однажды вдруг обнаружилось, что палочки и кружочки писать совсем не трудно, а глаза у молодой учительницы — веселые и голубые, совсем как вода на сказочном озере, по которому плыли белые-белые лебеди. Иногда на уроке учительница касалась рукой Настиного плеча, и девочка с нетерпением ждала этого прикосновения. От него сладко щемило сердце.

Появился смысл жизни: она спешила в школу. Там обретала она радость общения. Дома же Настя оставалась лишней.

Осень принесла с собой окончание полевых работ. Отец постоянно жил дома, то и дело раздавалась его пьяная песня. После смерти Кольки мать часто плакала, не пряталась от отца, а присаживалась за стол, где стояли бутылки. Драки стали чаще. Из-за старой ситцевой занавески Настя слышала пьяные материны стоны: «Сыночек мой, прости меня, сыночек…».

«Мертвый же он, не слышит», — думала девочка со страхом. И прибегала к старому испытанному средству, своей единственной защите. Крепко зажмуривала глаза, представляя теперь уже не речку Кудинку и не братишку, образ которого потускнел в памяти. Вставала перед ней быстроглазая подружка, а теплые кирпичи печки грели ласково, как учительницина рука на плече.

Частым гостем в доме вдруг стал участковый дядя Серело. Приходил — большой, красивый, говорил о чем-то с мамой, вздыхал и уходил смущенный, а мать после него долго сидела, непривычно бросив руки вдоль тела, глядела перед собой пустыми, невидящими глазами. Потом руки оживали, хватались за работу, а глаза долго еще оставались пугающе неподвижными.