Больше всего на свете Колька боялся, что нужно будет подойти и заглянуть внутрь. Заиграла печальная музыка, и все потянулись прощаться. Подходили по одному, замирали над мертвой Тамаркой, отходили и возвращались в линейку. Все были испуганы и не произносили ни слова. Колька подошел предпоследним. В гробу лежала незнакомая старуха с ярко накрашенными щеками и губами. Только пушок над верхней губой, мохнатые ресницы и остатки малинового лака на ногтях говорили о том, что когда-то эта старуха была Тамаркой. От страха Кольку качнуло вперед, к самому гробу. Чтобы не упасть, он вытянул вперед руку, ища точку опоры, и дотронулся до очень холодного и гладкого. Это был Тамаркин палец, прикрытый розовой гвоздикой.

“Значит, вся она, — ужаснулся Колька, — вся холодная, холоднее снега…”

На следующий день его забрали домой. Директора не было, завуча тоже. Трое незнакомых людей, которых он уже неделю настойчиво называл про себя жуткими словами “мать”, “отец”, “бабушка Лариса”, приехали на такси. Колька стоял, прижавшись лбом к стеклу, и почти ничего не видел — так обморочно и больно колотилось сердце. Он только разглядел, что мать была в большой синей шапке. Ноги его приросли к полу, и поэтому когда Аркаша-Какаша приоткрыл дверь и пробормотал: “Давай, выходи, Николай”, — он не тронулся с места.

— Ну, вот и мы, Коля, — твердым громким голосом сказала женщина в синей шапке, — собирайся, пойдем домой.

Она крепко взяла его за руку с одной стороны, отец — с другой. Бабушка Лариса забежала вперед, словно боясь, что ее забудут.

— Попрощайся со своими друзьями, Коля, — приказала мать. — Мы подождем тебя внизу.

Понизила голос:

— Пусть он чувствует себя свободным. Если мы будем рядом, он не сумеет произнести того, что нужно.

Колька ничего и не произнес. Козел и Самолет играли в карты на кровати, Хрипун спал, остальных просто не было: пошли, как всегда, в город поживиться. Колька постоял в дверях, посмотрел на них, они на него.