Они пробирались к станции метро «Охотный ряд».
Семен Гаврилович — слабый, тихий, весь какой-то придавленный, шел неуверенной старческой походкой, постукивая палкой вокруг…
Глаз больше не было! Глаза вытекли от ранения!..
Нина Александровна взглядывала на страдальческое лицо мужа и не утирала тихих слез.
Путь инвалида из госпиталя — скорбный, тяжелый дуть!
И сколько людей, независимых, самостоятельных, сильных и смелых до войны, холодело душой при мысли, что теперь они калеки, обломки людей, беспомощные, жалкие, бесполезные и никому больше не нужные… Лишние люди!
Нет, не лишние! Не бесполезные!
Тихий, словно запуганный, притаился дом Сердюковых среди высоких сугробов.
Нина Александровна рассказывала мужу, что над снегом виднеется сейчас только крыша, разрисованная под сосновые ветки, да верхние косяки завешанных наглухо окон.
Все комнаты, кроме кухни, стояли нежилые. Воздушной волной вынесло несколько стекол. Правда, бреши сейчас же забили фанерой, войлоком, заложили подушками и прочим «утеплением», но ветер все же посвистывал в пустынных комнатах.
Дров не хватало. Топили каждый день только одну маленькую кухню.
На горячем шестке с утра кипятили большой медный чайник и готовили еду.
За печкой, на широком топчане, покрытом ковром, были собраны все одеяла, подушки, все, что оставалось теплого в доме.
Посуда и запас продовольствия на день-два помещались здесь же, под рукою, на полках.
В кухоньке было тепло… Пахло поджаренной с луком и салом картошкой.
Раскутав и усадив мужа в удобное кресло, поближе к теплу, Нина Александровна принялась хлопотать. Налила ему душистого чая покрепче, упросила попробовать пышечек, прочитала бодрые письма от дочки и от друзей.