В начале медового месяца Гилберт водил Джейн по разным парижским портным и предоставил ей выбирать одеяния по своему вкусу, но уговорил ее обзавестись еще и двумя-тремя нарядами, фасон которых изобрел сам. Оказалось, у него на это особый дар. И он нашел для Джейн искус­ную камеристку-француженку. В обиходе Джейн никогда не бывало ничего подобного. Чинила она свою одежду сама, а если надо было принарядиться, призывала на по­мощь горничную. Платья, фасон которых изобрел для нее Гилберт, ничуть не походили на все, что Джейн носила прежде; но он был осторожен, действовал шаг за шагом, не спеша, и, чтобы доставить ему удовольствие, она, хоть и не без опаски, стала чаще одеваться по его вкусу. Ра­зумеется, придуманные им платья невозможно было на­деть на привычные ей необъятные нижние юбки, и, по­боров сомнения и страхи, она от этой части туалета от­казалась.

— И теперь, не угодно ли, она только и надевает то­ненькое шелковое трико, — сказала миссис Тауэр и фырк­нула, по-моему, весьма неодобрительно. — Чудо, что она в свои годы еще не простудилась насмерть.

Гилберт и камеристка-француженка учили Джейн но­сить новые наряды, и, против ожиданий, она оказалась очень способной ученицей. Француженка пылко восхи­щалась руками и плечами мадам. Просто стыд и срам пря­тать такую красоту.

— Подождите немножко, Альфонсина, — сказал Гил­берт. — В следующий раз я придумаю для платьев мадам такой покрой, чтобы не скрывать ее достоинств.

Конечно, все портили ужасные очки. Невозможно хо­рошо выглядеть, когда на тебе очки в золотой оправе. Гил­берт попробовал роговые. Покачал головой.

— Это подошло бы молодой девушке, — сказал он. — Тебе очки не по возрасту, Джейн. — И вдруг его осени­ло: — Ага, придумал! Ты должна носить монокль.

— Что ты, Гилберт, я не могу.

Она посмотрела на мужа, и его волнение, волнение истинного художника, вызвало у нее улыбку. Он так с ней мил, надо постараться доставить ему удовольствие.