То был кошмарный вечер. Джек находился в Лондоне всего неделю и двигался так, словно под его ногами все еще находилась палуба шлюпа Ост-Индской компании, с пятьюдесятью фатомами воды под килем, а ему приходилось сидеть и смотреть этот пасквиль на свое прошлое. О том, что его имя, оказывается, обрело сомнительную славу, Джек узнал, когда прибыл из Сити в Ковент-Гарден: достаточно было узнать, на чье имя заказано кресло, как все начали шептаться, что здесь присутствует «настоящий Джек Абсолют». Эта известность следовала за ним повсюду. Стоило трактирщику, клерку или торговцу узнать его имя, как неизменно следовал вопрос:

— О, сэр, неужто вы и есть тот самый Джек Абсолют?

А когда он, окончательно выведенный всем этим из себя, выяснил, что виной всему его старый приятель Шеридан, и в негодовании накинулся на него, этот плут и мошенник, выставивший его в дурацком виде, не выказал ни малейшего смущения.

— Джек, — заявил он, — от тебя ведь семь лет не было ни слуху ни духу. Естественно, мы все сочли тебя погибшим. По правде говоря, тебе крупно повезло. Девяносто девять шансов из ста за то, что, будь жив старина Олли Голдсмит, вечная ему память, уж он-то точно не преминул бы воспользоваться таким выигрышным имечком. Ручаюсь, ты попал бы в его комедию «Снизошедшая до покорения», и быть тогда тебе не лихим красавчиком-капитаном, как в моих «Соперниках», а олухом и заикой, наподобие этого Марлоу.

Лихим? Красавцем? Да этому вечному кумиру публики, мистеру Вудворту, которому выпало воплотить на сцене образ Джека, — лет шестьдесят, и морщины на его лице столь глубоки, что видны даже при сценическом освещении и под толстым слоем грима. Относительно самой пьесы Джек вынужден был признать, что у Шеридана цепкая память и еще более острый глаз. Юношеская склонность Джека к эскападам была схвачена почти во всех деталях. Его отец по сцене, сэр Энтони Абсолют — хорошо еще, что драматургу хватило порядочности изменить хотя бы его имя (отца Джека звали Джеймс) — был идеальным наброском с оригинала, верно изображающим этого тирана, весельчака и будущего безумца. Предмет его вожделений, Лидия Лэнгвиш, представляла собой своеобразную смесь ангельской красоты и романтической глупости.