Долгом своим почитали Джек с Братишкой сопровождать гостей в прогулках по лесу. Едва переходили хлипкий мостик через Серебрянку, псы становились резко на себя не похожими. Встревожено принимались рыскать по сторонам от тропинки — явно в поисках опасности, которая может подстерегать их подопечных. Затем начинали бегать кругами — все более расширяющимися, все более настойчиво и упорно, пока в глубине леса не раздавались наконец жалобные визги чьей-нибудь собачонки, настигнутой Джеком и Братишкой и строго наказанной за тайные ее помыслы повредить прогулке любезных им людей.

Чрезвычайно довольные честно исполненным собачьим долгом, они опять возвращались к компании, начиная возню уже почти под ногами гуляющих — откровенно на потеху.

Джек непременно находил в лесу какую-нибудь драгоценную рвань — башмак, тряпку, валенок, и они носились с нею, отнимая друг у друга, валяя друг друга. Обязательно на виду у людей. Явно воспламеняясь весельем, которое они вызывали у зрителей своей возней.

Была у наших дворняг и еще одна обязанность, которую они исполняли с трогательной серьезностью: тех приезжих, к кому они проникались особой симпатией, Джек с Братишкой непременно провожали до поезда.

Когда воскресный день начинал катастрофически быстро клониться к вечеру и люди принимались собираться в город, кляня во всеуслышанье свою служилую судьбу, — чем, скажите, могли тут помочь им наши дворняги? Они бестолково толклись среди людей. Ласково и грустно — словно бы с сочувствием — заглядывали им в глаза. Преданно помахивали хвостами, но не бойко, не бодро-радостно, как обычно, а с приличествующим моменту минором. Когда же компания направлялась наконец к станции, собаки обычной беготни по окрестным садам и огородам не устраивали — бежали чинно, деловито, рядышком, чтобы каждый, когда захочет, мог подозвать Джека или Братишку, положить руку им на голову и произнести что-нибудь напутственно-значительное, вроде: «Вот видишь, брат, уезжаем… Такая вот жизнь. Но ты не грусти тут без меня, ладно?».