Братишка определился жить неподалеку от профессора. Его выклянчил внук Закидухи, малолетний Митька. Как раз в это время он упорно и безуспешно домогался от родителей хоть какой-нибудь завалященькой сестренки, не говоря уж о братишке. Вот ему и взяли «братишку».

Осенью жизненные дороги братьев резко разошлись.

Братишка остался зимовать с Закидухой. (Уже через неделю после приобретения щенка Митька напрочь о нем забыл, ударившись в капитальное строительство шалашей и вигвамов. Щенок, естественно, принялся хвостиком бегать за Робертом Ивановичем, безоговорочно признав его и отцом, и мамашей, и повелителем, и кормильцем, и вообще — дружком на все времена.)

Что касается Джека, то он в голубой профессорской «Волге», досадливо вертя лобастой башкой из-за новенького, импортного, натуральной кожи ошейника, отправился на жительство в Москву.

Жизнь Джека в столичном городе продолжалась, впрочем, до обидного недолго.

То ли монография английского кинолога трактовала о каких-то особенных собаках, то ли (и это вероятнее всего) британский собаковед никогда не сталкивался с российскими дворнягами, но только Джек язвительнейшим образом, абзац за абзацем, страница за страницей, с упорством веселого дебила опровергал в корне все рекомендации, наблюдения и размышления своего английского тезки.

Ну, начать хотя бы с того, что на прогулках он изо всех сил терпел, а возвращаясь домой, мчался сломя голову в гостиную на индийский пушистый ковер и именно там с облегчением «делал». Когда ковры по всей квартире скатали, он облюбовал для этих занятий рабочий кабинет профессора, чем, естественно, создал старику невыносимо специфические условия для научного творчества.

Во-вторых, с самых младых своих когтей Джек был попрошайка.

Миска его всегда была полна самой что ни на есть деликатесной едой. Джек тем не менее предпочитал по нескольку раз на дню унижаться возле стола, выклянчивая себе лакомый кусочек, суетливо работая для этого хвостом, нежно заглядывая в глаза и — даже! — становясь на задние лапы.