Я нетерпеливо перебирала в воздухе пальцами.

- Это госпожа Винкелман. Она по полгода живет в Южной Америке. Ее муж дирижер.

Что потом еще делали с моими волосами в парикмахерской, я совершенно не помню. В какой-то момент я вновь очутилась на улице, солнце село, поднялся ветер, обеими руками я придерживала развевающиеся пряди. Вдруг я увидела, как она выходит из магазина, из антикварной лавки, только что купила какую-то вещь, предмет был запакован в красивую коробочку, которую торжественно несла ее дочка. Не раздумывая, я бросилась в атаку.

- Извините меня, пожалуйста...

Обернувшись, она взглянула на меня, и вновь я с полной уверенностью ощутила: у нас есть общее прошлое, наши пути уже пересекались. Во мне зашевелилось какое-то неопределенное чувство, сродни незаполненному пространству, - ускользающее воспоминание. Думаю, голос мой прозвучал довольно резко.

- Вы госпожа Винкелман. Ваша фамилия, по правде сказать, мне ничего не говорит. Но, может быть, ваша девичья фамилия скажет мне больше, и особенно ваше имя. Я могу спросить, как вас зовут?

Кожа у нее под глазами своей бледностью напоминала увядшие цветочные лепестки. Она устала.

- Дженнифер.

Прозвучавшее имя разделило нас точно стеной.

- Жаль, - я замотала головой.

Жаль, конечно, но моя решительность от этого только усилилась. Пусть имя ничего не прояснило, зато оно дало какой-то толчок, весь ее облик и вообще все в ней говорило о некоем событии, о каком-то таинственном и восхитительном факте ее биографии, к которому я не могла не быть причастной.

Ее маленькая дочка начала переминаться с ноги на ногу. Я заметила, что Дженнифер Винкелман не хочет дольше задерживаться на месте.

- Мы были знакомы, - сказала я поспешно. - Может быть, в университете, может быть, в средней школе.

Она, что называется, и бровью не повела.

Я попыталась напомнить:

- Воорсхотен. Сестры-бенедиктинки, помнишь, как сестра Сидония, распалившись, сжимала за спиной кулаки, прятала их за своей заношенной, лоснящейся черной юбкой...