Хэмметт вернул убийство той категории людей, которые совершают его, имея на то причину, а не для того лишь, чтобы снабдить автора детектива трупом, и пользуются тем орудием убийства, которое окажется под рукой, а не дуэльным пистолетом ручной работы, ядом кураре или тропической рыбой. Он изобразил этих людей такими, какими они были в действительности, и наделил их живой речью, какая была им свойственна. Хэмметт был прекрасным стилистом, но его читатели об этом и не догадывались, поскольку он изъяснялся совсем не так, как положено, по их мнению, изящному стилисту. Они думали, что имеют дело с добротной, крепкой мелодрамой, написанной на том жаргоне, на котором, им казалось, способны говорить и они сами. Отчасти так оно и было, но лишь отчасти. Язык всегда начинается с речи, причем с речи простых людей, но, когда эта речь используется в литературном произведении, она только напоминает обыденную речь, В худшие свои моменты Хэмметт был почти таким же сухим и невыразительным, как страница из Мариуса Эпикура, зато в лучшие он мог выразить в слове практически все, что угодно. Мне кажется, что эта манера не принадлежит лично Хэмметту или кому-то другому, но заложена в американском языке (а может, давно уже и не в нем одном), причем она позволяет выразить то, что сам автор затруднялся передать, а может быть, и не ощущал даже потребности в этом. Говорят, он не отличался сердечностью, но в его историях, где сильно выражено личное начало, содержится хроника человеческой верности. Он писал сжато, экономно, жестко, но снова и снова ему удавалось сделать то, на что способны лишь самые лучшие писатели, — из-под его пера рождались сцены, которые, казалось, никто и никогда до него не создавал.