- И я! - воскликнул Леклей. - Я тоже хочу яичницы! - Пустите, теперь мы достряпаем, - заявила Розита и оттеснила Детрея. Наконец, сковорода была перенесена в комнату, и кушанье разошлось по тарелкам, причем женщины ежеминутно вскакивали, спохватываясь о вещах, которые, по безалаберности их жизни, находились в разных углах; с трудом разыскали ложки и ножи. Однако механический штопор лежал на видном месте, и Леклей открыл все бутылки; вино ударило в головы, и попойка, а с ней разноголосая болтовня прочно утвердились в тихом доме на безлюдном шоссе. Но Детрей, хотя он и делал усилия попасть в тон, не был ни пьян, ни свой здесь; никто не знал этого; он это чувствовал сам. Сыграв на мандолине две арии, Детрей встал с дивана и перешел в кресло; на столике перед ним лежал тяжелый альбом. Едва он раскрыл его, как Мерседес, внимание которой к этому человеку внезапно усилилось, подошла и, став у его плеча, сзади, добродушно сказала: - Какой грустный! Устал от яичницы! Что же, вы не прочь поухаживать? - Поухаживать... За кем? - рассеянно ответил Детрей. Она стояла совсем близко, так что его плечу стало тепло. Однако ощущение таинственного подарка не покидало Детрея, и он был снова такой, каким вышел от Евы Страттон. - Ну, разумеется, если я говорю с вами... Мерседес не договорила и отодвинулась. - Тирнаур весь вечер вспоминал вас, - сказал Детрей и перевернул страницу альбома. - Вот это я, с обручем, - сообщила Мерседес, раздраженно дыша, от чего ее слова стали отрывисты. - Это я же, с лошадью. Там - Розита. Она же в пантомиме "Щуки и караси". Хотите вина? Нет?! Ну, вас не поймешь. Мерседес ушла, размахивая веером, как мечом. Детрей оглянулся и увидел, что она, подбоченясь, наливает себе полный стакан; в это время Розита, сидя между Безантом и Леклеем, заставляла угадать, в какой руке у нее орех. Детрей, несколько смущенный, присоединился к обществу. Взглянув на него пустыми глазами, Мерседес выпила еще один стакан и с силой выдернула бутылку из рук Тирнаура, который хотел помешать ей налить третий.