Вскоре я был уже на сцене, и миллион вытаращенных глаз уставился в меня. В ушах раздался звон, и сквозь него донеслись вступительные аккорды. Вручив душу Господу, я набрал побольше воздуха и бросился в атаку.

Дальнейшее не очень четко отразилось в моем мозгу, но, помню, начиная припев, я услышал нечто вроде шепота. Мне показалось, что аудитория пытается подпевать, и это подействовало на меня ободряюще. Я напряг глотку до предела, взял высокую ноту и грациозной походкой удалился за кулисы. На поклон я не вышел, а тихо прокрался в зал, где среди стоявших за последними рядами меня ожидал Дживс.

— Ну, как, — сказал я, бросив якорь рядом с ним и вытирая честно заработанный пот, — они не взяли сцену штурмом?

— Нет, сэр.

— Тем не менее можете довести до сведения широкой публики, что это было моим последним выступлением без мочалки в руке. Моя лебединая песня, Дживс. Впредь все желающие услышать мое пение должны явиться к дверям ванной и прижать ухо к замочной скважине. Похоже, к концу моего выступления публика была несколько возбуждена. Губы уже складывались для свиста.

— Я также заметил некоторое беспокойство среди зрителей, сэр. Мне показалось, что они в известной степени утратили интерес к этой мелодии.

— Что вы сказали?

— Мне следовало предупредить вас ранее, сэр, что эта песня уже дважды прозвучала до вашего появления на сцене.

— Что?!

— Да, сэр. В первый раз ее исполнила некая дама, во второй — джентльмен. Очень популярное произведение.

Я уставился на Дживса. Меня поразила сама мысль о том, что этот человек, зная обо всем, спокойно и хладнокровно позволил молодому хозяину войти в пасть дьявола. Увы, старая феодальная преданность сеньору, похоже, ушла навсегда. Я уже собирался в недвусмысленных выражениях сказать Дживсу все, что я думаю по этому поводу, когда увидел Таппи, который, пошатываясь, шел к сцене.

Вид Таппи прямо указывал на недавний визит, нанесенный им в «Кувшин и бутылку».