Этот фокус Цани проделал несколько раз, потом созвал оркестрантов и, объяснив им задачу, снова подошел к слоненку.

- А ну-ка, Джим! Еще! - сказал он. - Ай, молодец!

Кнут взвился в хоботе. Вдруг рядом с Джимом грянул джаз. Джим с тревогой покосился на сверкающие трубы, но все-таки не уронил кнута. Когда музыка стала стихать, хобот его опустился. Он сделал движение, какое делает дирижер, заканчивая пьесу.

Оркестр смолк.

- Сахару! - крикнул Цани.

Опыт с оркестром решили повторить.

Если бы в эту минуту какой-нибудь зритель очутился на конюшне, он решил бы, что в цирк пробрались сумасшедшие.

Перед слоненком прыгал Цани. Его кашне разлеталось на стороны. Пот лил с него ручьем. Он крутился на месте, точно подхваченный бурей. Он выкрикивал бессмысленные слова:

- Ай хорошо... Ура, ура! Вот это да... Ай да, ай да, какова! Эх, крошка, распошел...

Оркестр ревел что-то свое, невообразимое. Джим неистово, как одержимый, махал кнутом.

Тигр забился в угол клетки от страха. Козлы, высунув из-за перегородки седые бородатые морды, стояли, как два перепуганных старика, попавших на ярмарке в скандал. Раскрыв рот и вытаращив глаза, они смотрели то на оркестрантов, то друг на друга.

Три месяца после этого шли репетиции. Три месяца Джим неутомимо махал своей палкой. Потом вместе с хозяином, вместе со всей его труппой переехал в новый город, в столицу. Перед подъездом столичного цирка выставили огромный плакат, на котором художник изобразил Джима во фраке и с палочкой в хоботе. Вечерняя газета поместила его фотографию и заметку о гастроли.

Цани волновался. Ведь репетиции в цирке совсем не то, что в театре. Без полного света, без оформления, без публики трудно было решить: как будет принят номер? Его судьба зависела от первого представления.

Маленький, худой и востроносый Гамбуз ходил по цирку, посмеиваясь и предрекая провал.