Он осуждал Цани, он упрекал его в халтуре.

- Цирк - это храм! - говорил он. - Надо иметь уважение, войдя сюда! Почитайте Константина Сергеевича Станиславского... Как Константин Сергеевич писал о театре! А цирк разве хуже? Цирк - это вечное соревнование! А сейчас с кем соревноваться? Вот директор говорит: "Три месяца - номер!" Вздор... Когда-то я готовил номер три года.

Старик ворчал, и чувствовалось, что он не может забыть ни своей юности, ни золотых времен своей конченой карьеры, ни своих неудач и все сегодняшнее кажется ему не тем...

Он плевался, а по вечерам сидел в пивной с карликами и сплетничал:

- Цани тороплив! А цирк этого не любит. Дайте мне Джима, и я превращу его в бога! Вы посмотрели бы на меня раньше... Какой я был элегантный укротитель! Какой наездник! У меня была лошадь, ее звали Блонден! Я ее выучил ходить по проволоке, не дрожа... Вот это было искусство!

Карлики с бокалами пива в руках сидели вокруг него и глядели пристально, как котята, на его перстень, осыпанный рубинами. Перстень тоже был данью прошлому. Гамбуз носил его на безымянном пальце левой руки.

Наконец наступил день представления. Джима одели в черный сатиновый фрак, нацепили на грудь коленкоровую манишку с огромным белым бантом. Это было ему знакомо. Он был спокоен.

Цани вел третье отделение. Джим был его финальным номером.

Посмотрев на колыхающуюся зеленую занавеску, Цани в щелку увидел Джима, уже приготовленного к выходу. "Ну?.." - с тревогой подумал Цани, и в сердце у него что-то треснуло, как пластинка.

Джим выбежал на манеж и подогнул ноги, делая поклон. Огромные люстры ослепили его. Цирк сверкал. В цирке было жарко, и люди сидели сверху донизу.

Джим увидел хозяина. Хозяин протянул ему палочку в хобот.

На манеж вынесли тумбу. Джим привычно вскочил на нее и встал на задние ноги. Напротив него построились оркестранты, одетые в красные куртки с позументами, белые широкие брюки с бахромой, как у ковбоев.