Цирк был в полумраке. Это случилось днем, во время репетиционных часов.

Джим стоял в центре круглого манежа, издавая трубные, воинственные крики. Храбрец не замечал ни актеров, ни униформистов, пробиравшихся к нему с веревками. Но едва они попытались его окрутить, как он пошел на них грудью. Он расшвырял эту толпу людей, затем перепрыгнул через барьер и всех быстро загнал на галерку.

Он стал крушить мебель, он ломал кресла, как спички, и потом так заорал, что в ответ ему зазвенели стекла под куполом цирка.

Он решил вырваться на волю и направился к главному выходу. Двери захлопнулись, кто-то запер их снаружи на ключ. То же самое было сделано и в боковых выходах.

И все-таки двери трещали и гнулись от толчков Джима. Он толкал их то боком, то головой, то ногами.

В большой средней ложе появился директор цирка. Схватившись за портьеры, он крикнул униформистам:

- Все выходы завалите камнями! Быстрее, черт возьми!

Услыхав этот крик, Джим снова пронесся на артистический выход. Там лежали фанерные тумбы, он разбил их, затем сунулся на конюшню и вскочил в левый станок, к рыжей лошади. Она его лягнула. Он кинулся вправо, к пегой. Но и пегая встретила его копытом. Спасаясь, он побежал обратно к боковому выходу.

Его короткие пронзительные всхлипывания, обозначавшие отчаяние, казались ревом.

Униформисты собрались на балкончике, между партером и галеркой. Они сбросили вниз веревку, связанную в петли, и осторожно подвели эти петли под передние и задние ноги слоненка. Едва Джим вступил в них, как обе петли были мгновенно затянуты. Джим покачнулся и свалился на бок.

"Погиб!" - подумал он.

Его стреножили.

Артист Цани, высокий, стройный человек, ожидал Джима в конюшне, покуривая папироску. Мягкая серая шляпа была у него небрежно заломлена на затылок, руки заложены в карманы широкого английского желтого макинтоша, трость с костяным старинным набалдашником торчала под мышкой. Во всем этом чувствовалась некоторая доля позы, по давности лет превратившейся уже в привычку...