- Слава богу, десятками принимали... Это не слон, а черт! Что я, первый год в цирке? Кто мог знать?

- Надо знать... - нехотя проговорил Цани.

Гамбуз вскипел.

- Что знать? - крикнул он. - Сотни лошадей пропускал! Слонов! Тигров! Что знать?

Гамбуз потряс кулаками.

Гамбуз действительно понимал свое дело, он был когда-то наездником, укротителем, вольтижером. Не раз лошади калечили его, у него были сломаны ноги, и сейчас он уже не годился для выступлений. Он считался неуживчивым человеком, с отвратительным характером. Однако все ему прощалось. Нельзя было не ценить этих цепких грязных рук, умевших работать с животными. Полупрезрительные слова Цани, обвинявшего его в том, в чем он не считал себя виноватым, еще более бесили его. В эту секунду он ненавидел своего руководителя, этого изленившегося, по его мнению, щеголя, этого гения цирка, он презирал его поигрывающее, как нарзан, спокойствие, его черные вьющиеся волосы, раннюю седину на висках, его маленькие, озорные, как у мальчишки, губы, его узкие, как шнурки, глаза.

Гамбуз одернул на себе френчик, постучал об пол каблуками, стряхивая опилки с коротких кавалерийских сапог, и повернулся спиной к Цани.

Но Цани не обратил на него никакого внимания. Цани подумал, что Гамбуз просто испугался слоненка. Цани знал, что это не новость, что цирковые артисты иногда долго помнят несчастье, случившееся с ними. Только у опытных, натренированных людей это чувство совершенно стирается. То, что у Гамбуза в его годы оно еще не потухло, подмывало Цани сказать ему что-нибудь насмешливое, обидное. Однако он сдержался. Он ограничился нетерпеливым замечанием:

- Ну? Где Джим? Я сам его приму!

- Пожалуйста! - с раздражением ответил Гамбуз и, прихрамывая, побежал на манеж.

Когда оттуда приволокли на конюшню слоненка, Цани быстро посмотрел ему в глаза. Они были точно расплавленные, темно-коричневые, как прокуренный янтарь.