- Вчера в обед.

- И до сих пор не проголодался? Даже пить не хочешь?

- Я этого не говорил, тетя Клара.

Вышло гораздо жалобнее, чем ему хотелось бы.

- Ну хорошо, кончай умываться и оденься, чтобы идти в воскресную школу. Твои вещи висят в шкафу, ты видел? Надень костюм и черные ботинки, но, пожалуйста, не тот галстук, что вчера. Это чей вкус, твой или мамин? Он просто лишил меня дара речи.

Шаги удаляются от двери.

Джош швырнул полотенце в стену. Так бы, кажется, все тут переломал. Воскресная школа! Все Плаумены такие, помыкают людьми, как хотят. Костюм и черные ботинки! На отдыхе! А как он маму уламывал. Потому-то мама и не пишет писем и фотографий не шлет, не пляшет вокруг старушки на задних лапках, как все остальные Плаумены. "Я вышла замуж за него, - говорила мама об отце, - а не за капиталы его тетушки".

Значит, его галстуки лишают ее дара речи? А у самой-то в доме все какого безобразного цвета!

Костюм висит в шкафу? Да, точно. Все уже в шкафу. Все, что было упаковано в чемодане. А он хотел, чтобы она ничего не трогала. Все из чемодана вынуто. Лежит пустой и перевернутый.

Джош! Ты стоял намывался и совершенно забыл: где твоя тетрадь со стихами? Чертов чемодан пуст. Она, между прочим, про них спрашивала. Еще на станции. Неужели взяла, не спросив позволения? Да он бы в жизни не позволил!

Джош стал рыться в шкафу, вытаскивая и расшвыривая вещи. Нигде не видно! Выдвинул ящики, все до одного опрысканные лавандой. Теперь и от его белья будет идти лавандовый дух. Ходи и благоухай, как цветок! На пол белье! Что она сделала с его стихами? Еще раз пересмотрел ящики. Задвинул обратно. Поискал на полках, на каминной доске, в очаге, под кроватью, сдвинул с места всю уродливую мебель, заглядывал за штору, под ковер - пыль поднял, раскашлялся. Искал остервенело, весь холодея. И наконец опустил в отчаянье руки. Сдался.

Взяла.

Стоя посреди этого разгрома, Джош старается овладеть собой.