- Ах, как же это было? - спросила она, падкая на истории.

Он остановился.

- Им должны были перевязать головы в ближайшей аптеке. Полиция избегала вмешиваться, - холодно сказал он и пошел дальше.

Он дал ей десять секунд на размышление; затем опять остановился.

- Но тому, у кого совесть чиста, нечего меня бояться. Никто не знает, как я мягок, какая доля моего гнева происходит от слишком нежной души, и как благодарен и верен я был бы тому могущественному человеку, который поднял бы свою руку на защиту моего дела.

- А ваше дело?

- Мой народ, - сказал Павиц и пошел дальше.

Они шли по острым булыжникам. На жалкой ниве стояли согнутые фигуры: они непрерывно, все одними и теми же движениями, выбрасывали на дорогу камни. Дорога была полна ими, а поле не пустело. Один крестьянин сказал:

- Так мы бросаем круглый год. Бог знает, где дьявол берет все эти камни.

- Таков и мой жребий, - тотчас же подхватил Павиц. - Из года в год я выбрасываю из нивы моего отечества несправедливость и преступления, совершаемые над моим народом, - но бог знает, откуда дьявол берет все новые камни.

Зазияло отверстие землянки. Чтобы уйти от напиравшего народа, герцогиня ступила на порог. В углах, на утоптанном желтом земляном полу возвышались огромные глиняные кувшины. Во мраке носился запах горящего масла. Перед дымящим костром из сырого хвороста мерзли три человека в коричневых плащах. Один из них вскочил и подошел к гостям с глиняным сосудом в руке. Герцогиня поспешно отступила, но трибун взял чашу с вином.

- Это сок моей родной земли, - нежно сказал он и выпил. - Это кровь от моей крови.

Он попросил кусок маисового хлеба, разломил его и поделился с окружающими. Герцогиня следила за большой морской птицей, с криком летавшей во мраке пещеры. На столе лежал, свернувшись клубком, маленький уж.