Офицер отмахнулся, как от пчелы, - ему не до красных, и, держась за щеку, быстро пошагал к палатке. Игнат в первый момент ничего не понял: страшное слово - "расстрелять" звучало еще за порогом его сознания. Но вот он взахлеб забормотал:

- Чо-чо-чо же это? Ваше благородие, как же это так? - Он сразу стал еще ниже ростом, лицо побелело, задергалось, он бросился за офицером. Ваше благородие, миленький!.. Ка-ка-как же так? За что же? Я ведь только... Я только прогуляться... Я... я... я... Озеро-то, день-то какой, благодать-то...

Но его схватили за ворот и за руки, поволокли к камням. Игнат сопротивлялся: пахал землю каблуками, валился на спину - зипун трещал.

- Братцы, миленькие, не тащите, я сам. Вы только выслушайте, братцы. Барин-то ушел, не увидит. Вы отпустите меня, братцы. Я ведь тихий человек. Братцы, солнышко-то какое...

- Не разговаривай!

Прапорщики обливались потом, тяжело пыхтели, все посматривали по сторонам. Навстречу - скуластый солдат с удочкой, в картузе - рыба.

- Слушай, Иванов, - остановили его прапорщики, - не можешь ли ты расстрелять вот этого мужичишку-партизана?

Солдат задвигал вверх-вниз бровями, спросил:

- Кто приказал?

- Поручик Чванов.

Солдат почесал спину, прощупал взглядом скорбного Игната и, засопев, пошел своей дорогой.

- Раз взялись, так и кончайте сами. А мы этаких не расстреливаем.

Прапорщики впадали в уныние. Тихим шагом, нога за ногу, повели Игната дальше.

Тем временем красные незаметно стягивали под шумок свои силы в обхват леса, где, распустив слюни, шлялись белые, лакомились ягодой. Еще на рассвете, когда особенно был густ туман, красные с большим трудом втащили на утесы три горных пушки, пулеметы. Но об этом ни Игнат, ни прапорщики не знали.