Белых солдат на берегу не особенно много. Но вот навстречу двое.

- Слушай, молодцы, - опять приостановились прапорщики, - мы вам дадим по пятерке, расстреляйте, пожалуйста, вот этого. А то мы хвораем, лихорадка бьет, промажем.

У Игната задрожала под усами испуганная улыбка, а нутро заледенело. Из груди вырвался болезненно-нервный хохоток.

Солдаты, хмурые, чем-то удрученные, слегка подвыпившие, словно ничего не замечая, обошли остановившихся и надбавили шагу.

- Мы будем жаловаться начальнику отряда! - крикнул Чернышев. - Вы пьяны. Как ваши фамилии?

- Подь к черту, - не оборачиваясь, буркнули солдаты.

Взмокшие, как в бане, прапорщики не знали, что им делать. Они уже не рады, что связались с этим "рыжим мужичишком". Но приказ поручика исполнить необходимо.

По лесистым склонам гор все еще слышались звонкие выкрики людей, взлетала песня, заливисто голосила гармонь: народу в горах густо.

Прапорщики стали вслух совещаться, где удобнее Игната расстрелять. Если к кустам поставить, - а вдруг промажешь, пуля может в лес стегнуть да своего устукать; если же мужика к воде послать, - на народе как-никак расстреливать неловко. Игнат был как не в себе, весь дергался, улыбался полоумной страшненькой улыбкой, потом сказал:

- Братцы, не сумлевайтесь, я место такое знаю неопасное...

- Не скули, грыжа, надоел!

- Эвот-эвот стог стоит, я на него залезу, а вы меня снизу и стрелите. Ежели и мимо, пуля тогда вверх сиганет, не душевредно для ваших-то. Да нет, вы не станете убивать меня, вы добрые, по поступкам вашим вижу, что вы...

- Дурак! Ежели тебя не расстреляем, нас самих на осину вздернут...

- Пустите меня, господа хорошие, вас бог не оставит. Вот здесь, в кустышках, я и утек бы. Миленькие, братцы...

- Тьфу!

Так шли вперед к стогу, к смерти. Игнат все похохатывал, все от страху похохатывал безумным, диким хохотком. Но вот внезапно посунулся назад, весь исказился: