- Миша! Откудов ты?

Сухощекенький мальчонка лет шести с корзиночкой в руке, - в корзинке малина, хлеба ломоть, в тряпочке соль, - тоже закричал:

- Тятенька, куда ты? Тятя!

- К расстрелу, Миша!

- Ой, тятенька, пойдем к нам, не воюй! Мы с мамынькой здеся, в лесочке. Дедушка на подводе нас привез.

И было побежал Миша к отцу, и было схватил отца за трясущиеся руки, но обозленные конвоиры отшвырнули его:

- Прочь, змееныш, а то и тебе будет то же!..

- Мишка, уходи! - У отца сорвался голос; всхлипнув, он затопал на сына: - Уходи! Беги к мамке, беги к дедушке, я сейчас приду! Нечего тебе тут разглядывать. Слышишь?

Мальчонка не двигался, только молча плакал, бледное лицо его горестно сморщилось, залилось слезами. Корзинка с малиной поставлена, левая нога сама собой подогнулась, руки-палочки просительно сложены ладонями друг к другу:

- Дяденьки, миленькие, отпустите тятю. Мы с ним к мамыньке... Ой, отпустите, ой, ой!..

Потрясенный, потерявший голову Игнат бессмысленно глядел на сына. В грудь отца вошла, как нож, необоримая жалость к Мишке. Глухой стон, подобный мычанию, вырвался из груди его. Игнат смерти не боится, но он не даст убить себя на глазах своего единственного детища. "Миша, Мишутушка, ангел", - мысленно шептал он в каком-то исступленном помрачении.

Но палачи-конвоиры не могли понять острейших мук Игната. Черный, как жук, кривоногий плюгаш Зайцев уже начинал входить во вкус: глаза кровянились, взгляд зверел, на костлявых скулах вспухли желваки.

- Чего нюни распустил! Шагай! - злобно пнул он обессилевшего Игната в шею.

А мальчонка все не уходил, все умолял дяденек и несчастным своим видом и рвущимся, как нитка, пискливым голосом. Тогда Игнат, вырвавшись из рук конвоиров, просунулся к кусту, судорожно выломал вицу, опять затопал на парнишку:

- Уходи, сукин ты сын! Запорю!!.

Мальчонка, удивившись, подхватил корзинку и, перхая всхлипами, кособоко побежал прочь. Сердце отца перевернулось. Отец в отчаянии посмотрел сыну вслед, уткнулся лицом в пригоршни и тихо, в прихлюп, заплакал.