Тут гостя крепко схватили сзади четыре чьих-то лапы и, вздернув вверх, поставили на ноги:

- Ты что тут, сукин сын, расселся? Идем!

- Куда же, православные?

- Куда надо! Марш! - крикнули враз двое: один - кривоногий плюгаш в длинных сапогах, другой - плечистый, брыластый, и голос - бас. Это Зайцев и Чернышев, "прапоры". Им так и не удалось заснуть: всю ночь продумали, как бы выслужиться пред поручиком Чвановым. У них болели головы, скучали животы: они - злы, желчны.

Меж тем из палатки, саженях в пятидесяти от костра, где был схвачен крестьянин, вышел приземистый, усатый, бритоголовый офицер Чванов. Рукава рубахи высоко засучены, покрытая рыжей шерстью грудь обнажена. Резкий свет солнца сразу ослепил его. Он прищурился, раза три глубоко вдохнул бодрящий воздух, закинул мускулистые руки за затылок и, привстав на цыпочки, сладко потянулся. Затем распахнул вовсю красивые, навыкате, глаза и остолбенел. "Вот благодать, вот красота-а-а! Ну и красота!" - радостно подумал он, озираясь. Справа торчали еще две палатки офицеров, а вдали еле намечалась белым пятном палатка начальника отряда. Поручик Чванов поиграл на солнышке богатым перстнем, грани бриллианта заблистали радужными искрами,

- А! Господа прапорщики! - с неожиданной приветливостью крикнул он навстречу приближавшейся к нему группе и, откашлявшись, сплюнул на сажень, от него несло винным перегаром. - Ну, как там на передовых? Что? Спокойно? Мерси. А каково утро-то! А Байкал-то. Нечто сверхъестественное, трансцедентное... черт, до чего красиво! Я сроду ничего подобного... Вот бы песенников сюда...

Дивное море-е-е-е,

Священный Банка-а-а-ал,

попробовал запеть он грубым баритонцем и сразу оборвал: - Что, что? Это кто? Я тебя спрашиваю, кто ты, мужичок?