
Прошло еще два года. Я уехал за границу. Перед отъездом зашел к ней проститься, но не застал дома.
За границей я пробыл несколько лет. Переписка была невозможна, расспрашивать о ней я счел неудобным. Так и жил в неведении. Встречались мы с ней в моих сновидениях. Странно, но я никого не видел во сне – только ее. Сны бывали разные: и печальные до слез и радостные. Но всегда интересные. Я видел ее семнадцатилетней, с круглым личиком, ясными глазами, немного кокетливой. Нежная, гибкая, с необычайно легкой походкой. Особенно меня волновали ее длинные черные волосы*. Она то их расчесывала, то заплетала в косу.
Возвратившись на родину, я, не мешкая, стал о ней расспрашивать, и то, что услышал, походило на злую клевету – она стала продажной!
Эта раздирающая душу весть не убила моего чувства к ней. Наоборот, мне еще сильнее захотелось ее увидеть. Но дом, в котором она прежде жила, был давно продан. Только яблоня по-прежнему стояла за забором.
Наконец я ее разыскал. Она больше не носила кос. В волосы, зачесанные назад, был воткнут большой зеленый гребень. Рукава длинного розового халата едва доходили до локтя. Руки потеряли прежнюю гибкость. Лицо было густо напудрено, на лбу и в уголках глаз появились морщинки. Она мило улыбалась, как прежде, только живости не осталось ни капли. Я подумал: «Если убрать с лица крем и пудру, она, в лучшем случае, будет походить на женщину, перенесшую родовые муки». Она ни разу не посмотрела мне прямо в глаза, хотя на лице не было и тени смущения. Она говорила и улыбалась как-то неискренне, только из вежливости. На вопросы о ее жизни отвечала неохотно. Сидела она, положив ногу на ногу, и курила, слегка откинув голову и наблюдая за струйками дыма, который очень искусно выпускала через нос. Вид у нее был невеселый, но она делала все, чтобы не выглядеть жалкой. Глаза мои наполнились слезами, но она оставалась равнодушной, хотя не могла их не заметить. Она разглядывала свои ногти, легким движением поправляла волосы, словно только ради них и жила. Я спросил о ее близких. Она ничего не сказала.
