— Ни разу не было промашки, и тут вдруг — на тебе, — тихо, с долгими перерывами говорил Бедун.

— Где ты видел черного соболя?

Бедун посмотрел на Костю мутными воспаленными глазами.

— Зачем тебе?

— Дикарь это. Мой соболь, — улыбнулся Костя. Щеки у него горели румянцем, глаза сияли.

Бедун потемнел, отвернулся.

— Твой? Да ну? — с издевкой спросил он. — Жаден ты, однако.

Костя оторопело заморгал.

Охотники, потупившись, молчали. У Кости мурашки прошли по спине.

— Честное слово, мой, — торопливо договорил он. — Я вез его из Забайкалья, а он сбежал дорогой.

Он чувствовал, что говорит не то, что ему не верят. С ужасом вспомнил, что никому не рассказывал о Дикаре. Скрывал нарочно, чтобы уберечь от пули.

Мужики молчали. Детишки перестали строгать полено и уставились на Костю.

— Вот что, — поднялся с лавки старик-сосед. У него была широкая, во всю грудь борода и лохматые колючие брови. Он положил на стол шапку, примял ее тяжелой ладонью. — Почитали мы тебя, Константин Максимович, хлебом-солью встречали. Детишек наших ты грамоте учил, о правде нашей мужицкой рассказывал. В ссылку из-за нее пошел — не побоялся. Думали — вот человек! Большак, одним словом. А на поверку вышло — душа у тебя купецкая, жадненькая. Из-за соболька голову потерял. Твой, говоришь? Ничейной он, вольный. Но коли первым Бедуну повстречался, никто его охотничать не вправе. Такой закон наш неписаный, таежный закон.

У Кости горели уши. Он не смел поднять глаза. Обида и стыд сдавили горло. Он медленно повернулся и пошел к двери.

Не разбирая дороги, брел Костя к дому. Его душили слезы. С удивлением увидел, что перелез через плетень и стоит по пояс в снегу в чужом огороде.

«Сам виноват! — зло подумал он. — Расшумелся: мой соболь, мой соболь! Заварил кашу, теперь расхлебывай».