— Держи, держи! — заорал жандарм, схватившись за наган.
Дикарь мчался огромными прыжками. Он уходил на восток, к сизой вершине. Он все еще не верил своей свободе. Настороженно принюхивался и прислушивался к чужому лесу. Здесь была такая же тайга, как и дома, за Байкалом… Не знал Дикарь, что снова встретится с Костей, и эта встреча будет для него роковой.
Не подозревал этого и сам Костя. Долго стоял он у пустой клетки и смотрел на шумящий лес.
«Пусть Урал тебе станет новой родиной, Дикарь», — подумал он.
Жандарм сунул наган в кобуру.
— Не желает неволи.
— Как и человек, — сухо ответил Костя.
— Н-но, н-но, поговори! — встрепенулся жандарм.
— А соболей, — задумчиво продолжал Костя, — может быть, мы, люди, сделали такими дикарями. Эх, если бы мог соболь поведать историю рода своего!..
Костя замолчал и подумал: «Невеселую историю»…
ЗАГРЕБУЩИЕ РУКИ
Людское горе и соболиная беда шли рядом.
Русь не только торговала мехами. Иметь дорогие шкурки было все равно, что иметь золото. У царя Алексея Михайловича треть государственной казны составляли соболя. Несколько раньше отправлявшийся в Вену русский посол взял с собой сорок тысяч соболей и триста тысяч других мехов. Это был его «золотой мешок».
Поставлялись меха в основном с Урала и из Сибири.
Все дальше и дальше в глухие углы проникали за соболем торгаши, царские люди, искатели легкой наживы. Больно уж легким путем к барышу был таежный зверек.
Местные племена, не знающие ему цены, за какой-нибудь железный котел отдавали столько шкурок, сколько можно было упихать в этот котел. За нож меняли по шесть соболей, а за топор, стоивший в сто раз дешевле шкурки, — по полторы дюжины.
И больше всех загребал сибирских мехов сам царь.