Утром охотники оставляли свои убежища, сгибаясь под тяжестью мешков, в которых тащили вещи и убитых ночью уток. Раненой птице все вокруг было знакомо: стада домашних гусей, которые по утрам с веселым, нетерпеливым гоготом удалялись от деревни, пасущийся скот, пастухи, которые, завернувшись в полушубки, жгли костры и грелись подле них, поезда, чьи пронзительные сирены взвывали днем и ночью с противоположного берега реки.
Своим громким, настойчивым кряканьем она созывала приближающихся с севера уток, предупреждая их об опасности, которая им здесь грозила.
Спустя неделю все охотники узнавали ее по крику, отличавшемуся от всех прочих. Они прозвали ее старухой, хотя ни разу не видели.
— Она их предупреждает, — говорили они со злостью, прячась в засадах, перед которыми лишь изредка садилась какая-нибудь стая.
Попадись она им, они бы ее убили, но в том месте, где она скрывалась, глубина воды достигала человеческого роста, а не кошенный с лета тростник возвышался стеной.
Утка встречала гостей радостным криком. В их окружении она казалась веселой, как будто была совершенно здоровой. А когда они улетали на юг, провожала их печальным взглядом. Иногда подле нее оставался раненый чирок или задумчивая лысуха. Болото пустело и смолкало, чтобы через день-два снова наполниться голосами уток.
В течение нескольких дней, наступивших после первых холодных дождей, вновь возобновились перелеты. Но она знала, что следом за ними грядет зима, и ею стало овладевать беспокойство. Порой она махала здоровым крылом и, охваченная страстным желанием лететь на юг, покидала тростник, направлялась к болоту. Но открытая равнина заставляла ее вернуться. Иногда она издавала тихие, полные тоски звуки, словно жалуясь на что-то. Потом обычно засыпала, особенно если начинало припекать солнце.