Селезень был большой и сильный. Темно-зеленая голова отливала старинной бронзой, а коричнево-черная грудь была широкой и красивой. Тонкая белая полоса, подобно перстню, охватывала шею. Страстные глаза, похожие на две черные бусинки, воткнутые в зеленый бархат, чуть мрачновато блестели по обе стороны головы.

Утка приняла его безропотно. В ее сердце не оставалось места для любви к нему — рожденная для того, чтобы быть только матерью, она никогда не следовала за селезнем. Это ему приходилось ходить за ней по пятам.

В первые дни марта они поплыли дальше по течению реки. Вскоре на смену солнечным, погожим дням пришли пасмурные и дождливые. Полили дожди, вперемешку со снегом. Вода в реке прибывала, неся глыбы льда. В воздухе стоял запах гнили. После дождей снова припекало солнце. Его лучи пробивались сквозь по-зимнему мрачные тучи, в широких голубоватых просветах, и тогда повсюду ярко зеленели молодые нивы и луга. Днем и ночью с юга возвращались стаи перелетных птиц. По песчаным берегам реки разгуливали кулики, а большие веретеники, с длинными загнутыми клювами, издавали на равнине крики, похожие на звуки флейты. По вечерам над излучинами реки резвились чирки. Они вились серебристым роем, и их скрипучие голоса оглашали окрестность. Утром и вечером стаи диких гусей пролетали на север. Мутные, стремительно бурные потоки воды заливали поля и болота. Корма повсюду было в изобилии.

Спустя несколько дней они очутились на том самом болоте, где ей осенью прострелили крыло. Как и раньше, болото сейчас кишело утками, и со всех сторон слышались их крики. Охотники снова таились в засадах, а привязанные подсадные утки снова и снова зазывали диких птиц. Опять один за другим раздавались выстрелы, и опять на рассвете появлялись охотники, нагруженные добычей.