Под ними блестели, подобно потемневшим зеркалам, воды реки, сверкали разлившиеся по равнине поймы. То здесь, то там, среди легкой мглы, укрывавшей сумрачную землю, мерцали огоньки деревушек.

Стрелочник с полустанка услыхал шум крыльев и увидел силуэты пролетающих над домом уток. Он сказал телеграфисту:

— Погода портится. Птицы спешат на юг.

Прислушиваясь к стуку аппарата, телеграфист отозвался:

— Верно. Мой ревматизм говорит о том же.

Спустя несколько минут семь птиц очутились над болотом, поверхность которого отсвечивала золотом на фоне потемневшего поля.

Утка-мать учуяла запах ила, к которому примешивались запахи болотной травы и камышей. Она издала один-два тихих, скрипучих звука. Это означало: «Мы спускаемся. Здесь удобное место для ночлега».

Она летела за одним из своих сыновей, крупным селезнем с зеленой головой и белой полоской на шее, который, заняв место во главе клина, рассекал воздух сильными крыльями.

Скучившись, стая спустилась вниз и понеслась над болотом, подобно черному ядру, которое то уплотнялось, то распадалось на отдельные точки.

Взорам птиц открылись глинистые берега канала, по которому вода из болота стекала в реку. Прибрежный красноватый тростник, отражаясь в воде, кое-где ее окрашивал в коричневый цвет.

Птицы несколько раз то взмывали над болотом, то пролетали со свистом над самой водой, и по ее зеркальной поверхности скользили их легкие тени. Словно опьяненные стремительностью полета и дружным шумом сильных крыльев, они носились во влажном воздухе, кружили в лунной ноябрьской ночи, которая обещала им обильный корм и спокойный ночлег посредине пути к югу.

Неожиданно старая утка заметила неподалеку от темного возвышения в центре болота огоньки. Их отсвет образовывал четыре длинных желтоватых полосы. Оттуда доносилось веселое, дружное кряканье уток.