Рука охотника схватила ее поперек спины и подняла как скобу. Сердце у нее заколотилось в широкой мужской ладони, она вытянула шею и устремила скорбный взор на воду — свою стихию, с которой ее разлучали.

Охотник нес ее к зарослям, где снова зажглись огоньки. Он наклонился и поднял из воды ее мертвого сына, голова которого тяжело свешивалась.

Безропотно и покорно она отдала себя в руки судьбы и даже не попыталась освободиться. Она осознавала свою беспомощность перед человеком, сжимавшим ее раненое крыло.

И когда охотник внес ее в этот странный, освещенный изнутри шалаш, где был его товарищ, и положил на застланную рогожкой лавку, утка казалась застывшей — недвижная и безмолвная. Только глаза, которые были устремлены в одну точку и влажно блестели при свете фонаря, подвешенного к потолку, выдавали напряжение, словно она продолжала созерцать реки, озера, водоемы, над которыми пролетала, и бескрайнее удивление по поводу того, что с ней случилось.

Она лишь один-два раза встрепенулась, будто мир, который таился в ней, властно звал ее на волю… Она падала на цементный пол, а охотник поднимал ее и клал на лавку. Пока она наконец не забралась под нее.

Всю ночь до нее доносились шум воды, ударяющейся о стенки засады, кряканье подсадных уток и тихие голоса двух охотников. Когда раздавался выстрел или же приподнималась тяжелая крышка, она вздрагивала и жадно прислушивалась к звукам, идущим снаружи…

2

Начинало светать. Через крышу шалаша просачивался утренний свет. Охотники погасили фонари и убрали все дощечки, которыми были прикрыты бойницы.

Она не видела охотников, только слышала их голоса.