– А-а-а, мадам оказалась чувствительной! – крикнул Милко. – Мадам гордая. Только знай: эта жизнь не для чувствительных. Заруби себе это на носу! В ней преуспевают другие, не те, что… Скажите, пожалуйста, какая чувствительная! И откуда это у тебя? Да такие, как ты, у которых за душой гроша ломаного нет, должны иметь крепкие нервы, другого выхода у них нет. Привыкай, нечего строить из себя кисейную барышню.

Елена побелела, как полотно. Голубая жилка на ее виске пульсировала так, что, казалось, сейчас лопнет. С трудом поднявшись с кровати, Елена как во сне направилась к двери, но он схватил ее за руку и крикнул в лицо:

– Я не собираюсь из-за твоей чувствительности прозябать всю жизнь, возить пьяных цыган, запомни это! И сливать бензин из чужих машин… Слышишь, не собираюсь!.. Делай, что хочешь, меня это не интересует!.. Абсолютно не интересует!.. Если не хочешь закрыть на все это глаза, тогда бейся головой об стенку!..

Она вырвалась, выскочила в коридор и хлопнула дверью.

Ее худенькая фигурка мелькнула у гостиницы, где в несколько рядов выстроились пыльные автомобили, и расстаяла во тьме парка.

Сценаристу, наблюдавшему за ней с балкона своего номера, показалось, что плечи ее вздрагивают, а на глазах – слезы. Но расстояние было слишком велико, да и темнота мешала хорошо разглядеть ее.

Полчаса назад они с режиссером вернулись из ресторана, и у него вдруг схватило сердце – боль прошила грудь словно иглой, левая рука онемела, дышать стало тяжело, – и он вышел на балкон. Его номер был рядом с номером Милко и Елены, и он невольно услышал весь их разговор.

Сценарист проследил взглядом за худенькой фигуркой со вздрагивающими плечами и после того, как она исчезла в темноте, постоял еще немного на балконе и вернулся в комнату.

Елена шла по парку, не понимая, почему она здесь. Ноги, руки были как чужие. В голове словно молотом стучало:

– Конец, конец, конец!..

Слова, сказанные Милко, врывались в ее сознание, перемежаясь с картинами их прошлой жизни.