Она слышала его голос: „Ты похожа на ангела под этой крышей“. Откуда-то прилетела кровать с металлическими спинками в единственной комнатке старого дома, потом появились подъемный кран под стеклянной крышей и смеющиеся глаза Милко, „этот мир не для чувствительных, мама, ее мама и детские саночки с заржавевшими полозьями, заброшенные на сарай, одна, одна, одна, „должна закрыть на все это глаза“, „должна закрыть глаза“, „…закрыть глаза“. Вспомнились ночи в старом доме, когда луна светила в окно, а маленькая девочка лежала в постели и мечтала, „слышу, как мыши догрызают его“, „…как мыши догрызают“… кого догрызают?.. Ах, да, потолок, он говорил о потолке. Потом появилась водосточная труба. Она спускается по ней, руки ее дрожат, голова кружится… „Эта жизнь не для чувствительных“, мама, ты зачем пришла? Мама, ты же лежала в маленькой кухоньке, почему ты гак смотришь на меня?.. „должна закрыть глаза“…

Что значит закрыть на все глаза? Всю жизнь придется закрывать глаза, что ли? Для чего нам тогда эти глаза, если мы будем их закрывать, изменится ли что-нибудь, если мы их закроем? Ведь то, из-за чего мы закрываем глаза, не исчезает, когда мы их открываем, видим это снова, оно угрожающе надвигается на нас, и мы должны снова закрывать глаза…

Можно ли жить, продавая сегодня одну, завтра другую частицу своей сущности, стирая сначала одну, потом другую черту своего лица, до тех пор, пока вообще не сможешь узнать себя и только по записи в паспорте можно будет сказать, что это действительно ты?.. Зачем человеку глаза, если его заставляют закрывать их?.. Не меркнут ли, когда мы закрываем глаза, свет родного дома, нашего детства, лицо матери, не обрекаем ли мы их на забвение, не предаем ли, не отрекаемся ли от них, не исчезаем ли и мы сами? Не перечеркиваем ли все, всю нашу жизнь?..

Все покупается, все продается. А душа? Тот огонек, что теплится в нас, что отражается в наших глазах? Если мы утратим его, что у нас останется, как мы будем жить на этом свете?..