Ударили по брезенту упругие струи дождя. С новой силой рвали ночь синеватые вспышки. Деревья, протока, трава высвечивались из кромешной тьмы, видениями незнакомого мира.

Ветер метался в вершинах. То тут, то там раздавался треск ломающихся стволов, шум падающих деревьев.

– С таким ветром дождь недолго будет, - проговорил Федор, удобнее укладываясь в шалаше.

Росин лежал на ворохе травы и слушал, как гибли деревья. Но усталость взяла свое… И вскоре он уже не слышал ни шума ветра, ни треска ломающихся стволов, ни громовых раскатов…

Среди ночи разбудил Федор:

– Гарью что-то пахнет.

Путаясь в брезенте, вслед за Федором Росин выбрался из шалаша. Одна сторона неба была озарена густо-красным заревом.

– Ну и подыхает.

– И тайга горит. На нашей речке, однако, откуда вчера свернули. Вечор там пуще, чем тут, сверкало… И насверкало… Сюда бы огонь не повернул.

– Мы же на реке. Чего бояться?

– Ишь ты, река! Тут на обоих берегах хватишь лиха.

– Да от нас до пожара километров тридцать.

– Меньше, однако. Да хоть бы и так. А верховой пожар в ночь до двухсот верст проходит. От него и зверь уйти не может, хоть загодя чует, белки на лету горят… Однако ветер от нас заворачивает. Иди досыпать.

Федор угрюмо смотрел на колышущееся зарево. Гибла тайга, и он бессилен был помочь ей. Он хорошо знал те места, и для него пожар был личным горем.

…Росину казалось - только положил голову на охапку травы, а Федор уже тормошил:

– Вставай. Светло.

Под мокрым брезентом не хотелось даже шевелиться, но надо вставать.

Утренний туман курился над речкой. Росин укладывал в лодку снятый с остова брезент, Федор нес к ней мешок и ружья.

– Смотри-ка, - прошептал Федор, глазами показывая на ту сторону протока. Там, среди поднявшейся травы, лосиха лизала большеухого рыжего лосенка. Он неуклюже расставил длинные, еще непослушные ноги. Увидев людей, лосиха подтолкнула его мордой и потихоньку, чтобы не отстал, побежала в заросли ивняка. Росин пожалел, что еще мало света, нельзя фотографировать.