В мастерской я увидела мужчину, в очках, с седыми висками. Он рассматривал рубанок. Плоский, точно линейка, карандаш торчал у него из кармана халата.

— Здравствуйте, дяденька, — сказала я.

Но он словно не услышал приветствия. Положил на верстак рубанок. Посмотрел вопросительно. Опилки белыми снежинками облепили полы его халата. И мастер показался мне старым, как Дед-Мороз.

— У меня к вам просьба, — сказала я.

— Слушаю внимательно, — хрипло ответил мастер.

Действительно, он выслушал меня внимательно. Потом обернулся. И крикнул в полумрак:

— Николай!

В дальнем, плохо освещенном углу мастерской, за шкафами и стеллажами, кто-то отозвался невнятно, похоже не раскрывая рта:

— А-а!..

Даже скорее:

— У-у!..

— Шагай сюда!

Скрипнули доски. Николай спрыгнул с верстака. И пошел к нам. Я смотрела на него с любопытством. Мастер вновь поднял рубанок и принялся разглядывать полоску лезвия на свет, может любуясь, а скорее всего ища дефект.

— Чего хотели, дядя Мирон?

Николай был совсем еще молодым парнем, ниже меня ростом, с лицом белым, белыми волосами и глазами светлыми, как туман. В руке он держал электрический патрон с обрезанными концами проволоки.

— У хозяйки к тебе просьба имеется.

Под «хозяйкой» подразумевалась я. Но просьбы у меня к Николаю не было. И я молчала. Наверное, долго, потому что Николай сказал:

— Если немая, то напиши...

Я обиделась. Вспыхнула, повернулась. И ушла...

Он догнал меня в коридоре, у лестницы, неподметенной, залитой светом, мутным, как вода в половодье. Не знаю, почему он побежал за мной: дядя Мирон посоветовал или просто ему захотелось пробежаться по длинному полутемному коридору.