— Как тебя зовут? — спросил он.

— Это не имеет значения, — ответила я не очень приветливо.

Николай не обиделся, сказал, глядя себе под ноги:

— Стенку поставить надо... Сделаю.

— А сколько возьмешь?

— Потом договоримся.

— Надо сразу.

— Много не возьму.

— Я много и не дам. Сколько?

— Заладила: сколько, сколько? — разозлился он. И дернул головой, словно его укусили. — Напиши адрес. После работы зайду.

Он пришел.

Видимо, ехал вслед за мной... В комнате было не прибрано. Покрывало лежало на кровати кое-как. Письменный стол, служивший мне одновременно и обеденным, был завален книжками и немытой посудой.

Вывод напрашивался легко: уборка — бич для хозяйки комнаты.

Это была правда.

Мама все делала сама. Убирала, готовила, стирала. Стирка в нашем доме была настоящим бедствием. Сания почему-то стирала не меньше трех дней в неделю. Ее выварка, широкая и большая, восседала на плите, точно квочка на яйцах, клокотала монотонно и громко. Даже иногда чавкала, как галоши в грязь. Пар стелился по стенам блеклым туманом. И стены были мокрыми, и двери мокрыми, и даже тетради... Чернила расползались в них. Буквы были похожи на маленьких сороконожек.

— Ну и запахи у вас тут, — сказал Николай, сняв кепку. — Открыла бы форточку.

— Стены будут плакать, — возразила я. — Сейчас они просто влажные. А если открыть форточку, вода польет ручьями.

— Надо ходить в прачечную... — заметил он нравоучительно.

Я усмехнулась:

— Скажи об этом соседке.

Да. Он был начисто лишен чувства юмора. Понял меня в прямом смысле. Распахнул дверь в коридор и крикнул на кухню:

— Какого черта слякоть в доме развела? Для кого государство прачечных понастроило?

Сания была глуховатой женщиной. Но Николай кричал громко. И Сания опешила. Смотрела удивленно, приоткрыв рот. Она, может, и разобрала слова, но не могла понять, в чем, собственно, дело. Так не смог бы ничего понять верующий, если бы в церкви, куда он ходит не один год, вдруг грозным окриком спросили с амвона: «А зачем ты молишься богу?»