— Миронова. Наташа Миронова.

— Так вот, Наташа... Руководство фабрики здесь ни при чем. Стулья забрал АХО, а точнее, его заведующий Ступкин. Стулья забрали не потому, что боятся, будто вы их просидите... Мало таких стульев на фабрике. Не хватает на все цеха. Не хватает... Оставят вам стулья, что скажут остальные?

— Как же можно наш цех равнять с остальными? — удивилась я. — Наш цех лучший на «Альбатросе», об этом каждый вахтер и пожарник знает. — Я искренне верила в правоту своих слов. Мне еще не было восемнадцати.

Лицо Широкого расплылось в улыбке, как блин на сковороде. Но глаза стали узкими, точно прорези.

— А что, Доронин, новенькая дело говорит. Как тебя?

— Миронова.

— Верно, Миронова, правильно подметила, наш цех не ровня остальным. Гордость у нас должна быть своя собственная. И прямо скажу, в порядке самокритики, Ступкин — мужчина прижимистый. Я же в пятницу не проявил должной настойчивости. Поправить бы это надо, Доронин.

Иван Сидорович несколько пришел в себя. Потер затылок:

— Серафима Мартыновича Ступкина поправлять трудно. Он чуть что — в дирекцию бежит. Ежели только через массы. Фельетон, допустим, написать.

— Фельетон? — настороженно переспросил Широкий. — Куда?

— В нашу газету.

— В нашу можно... — уверенно сказал Георгий Зосимович. — Опубликовать не опубликуют, но стулья вполне могут вернуть...

— Сигнал смеет, — подсказал Доронин.

— Это точно! У тебя мысли верные, новенькая. А ты, Закурдаева, на язык бойкая. Вместе и напишите. Потом мне покажете...

3

— Эта новенькая — лисичка, — говорит одна работница другой. Они не видят меня. Потому что я иду сзади. Несу табуретку.

— Какая новенькая?

— Ну вот, что Румяного ублажила.

— Миронова.

— Да, да... Песочком сладким ему на душу, песочком. Не солью.

— А песочком, может, оно лучше? Много ли толку, если человек взбеленится?